Дело Сухово-Кобылина — дело об убийстве парижской модистки и московской купчихи Луизы Симон-Деманш () 7 ноября 1850 года, одним из фигурантов которого был драматург Александр Васильевич Сухово-Кобылин. Расследование длилось с 1850 по 1857 год. За эти годы Сухово-Кобылин дважды подвергался аресту; во время пребывания на гауптвахте он завершил работу над своей первой пьесой «Свадьба Кречинского». В число подозреваемых входили и слуги Симон-Деманш. Следствие также интересовалось представительницей высшего московского света Надеждой Ивановной Нарышкиной, которая после вызова на допрос покинула Россию и уехала во Францию.
Дело, расследованием и изучением которого занимались московский обер-полицмейстер Иван Дмитриевич Лужин, генерал-губернатор Москвы Арсений Андреевич Закревский, министр юстиции Российской империи Виктор Никитич Панин, члены Правительствующего сената и Государственного совета, завершилось оправданием как Сухово-Кобылина, так и крепостных крестьян. Приговор, вынесенный Государственным советом, так и не дал ответа на вопрос о том, кто убил Луизу Симон-Деманш. Процесс вызвал большой общественный резонанс и наложил отпечаток на творчество драматурга.
Гибель Луизы Симон-Деманш
Луиза Симон-Деманш, прибывшая в Россию из Франции в 1842 году, проживала в пятикомнатной квартире, расположенной в доме графа Гудовича на углу Тверской улицы (после перемещения здание находится в Брюсовом переулке, 21), которую для неё арендовал Сухово-Кобылин. Вечером 7 ноября 1850 года она вышла на улицу и домой не вернулась. На следующее утро Александр Васильевич, не застав её в снимаемой квартире, попытался организовать частные поиски: отправил курьера к даме, знавшей Луизу, посетил знакомых, у которых она могла появиться. Слуги утверждали, что барин «никогда прежде не был так встревожен об отлучке Деманш». Днём 9 ноября Сухово-Кобылин прибыл на заседание Купеческого собрания, нашёл там московского обер-полицмейстера Ивана Лужина и сообщил ему о своей тревоге за судьбу Луизы. Тот отдал распоряжение об опросе извозчиков, однако ни один из них не смог вспомнить пассажирку «в меховом салопе и шляпе».
В тот же день казак Андрей Петряков обнаружил неподалёку от Ваганьковского кладбища лежащее в сугробе тело женщины лет тридцати пяти. Согласно полицейскому протоколу, погибшая была среднего роста, в клетчатом зелёном платье, шёлковых белых чулках и чёрных бархатных полусапожках. В ушах — золотые серьги с бриллиантами, на руках — кольца. Русые волосы, заплетённые в косу, были скреплены «черепаховой гребёнкою без одного зубца». В кармане убитой лежала связка «нутренных ключей разной величины». Столь же подробным был и доклад доктора Тихомирова, установившего при осмотре, что «кругом горла на передней части шеи находится поперечная, с рваными расшедшимися краями рана, длиною около трёх вершков». Возле тела сохранился санный след; судя по отпечаткам конских копыт, экипаж сначала свернул в сторону от дороги, а затем направился к Москве.
Вскоре обер-полицмейстер Лужин получил документ о том, что вызванные на опознание крепостные крестьяне Сухово-Кобылина — Галактион Козьмин и Игнат Макаров — узнали в погибшей «иностранку Луизу Ивановну, живущую в доме Гудовича». Лужин, объявив о начале следствия об убийстве Симон-Деманш, обратил особое внимание включённых в комиссию лиц на поведение отставного титулярного советника Сухово-Кобылина, который в частном разговоре верно указал направление поисков пропавшей женщины, а также «многократно изъявлял опасения, не убита ли она».
Фигуранты
Александр Сухово-Кобылин Сухово-Кобылин считался человеком с «противоречивым умом». Жёсткость «европеизированного феодала» сочеталась в нём с желанием идти в ногу со временем; при решении хозяйственных вопросов в своих имениях он охотно использовал все возможности прогресса, сохраняя в то же время «идеализированное представление о патриархальных отношениях». Он был хорошо образован, имел успех у дам, слыл заядлым игроком; при этом, по словам его соседа Александра Михайловича Рембелинского, в высшем обществе Александр Васильевич, всегда державшийся независимо, не пользовался большой симпатией. Сестра Сухово-Кобылина, писательница Евгения Тур, рассказывала о нём как о человеке горячем и неудержимом: он не щадил проштрафившихся слуг и был способен за обедом разбить посуду «из-за не понравившегося ему блюда». Писатель Евгений Феоктистов в своих воспоминаниях характеризовал Сухово-Кобылина как безжалостного и холодного помещика: Этот господин, превосходно говоривший по-французски, усвоивший себе джентльменские манеры, был, в сущности, по своим инстинктам жестоким дикарём, не останавливающимся ни перед какими злоупотреблениями крепостного права. Дворня его трепетала… Александр Кобылин мог похвастаться целым рядом любовных похождений, но они же его и погубили.
С Луизой Симон-Деманш Александр Васильевич познакомился в 1841 году в Париже. Согласно версии публициста Власа Дорошевича, написавшего очерк «Дело об убийстве Симон Диманш», их встреча произошла за столиком ресторана. Когда молодая женщина сообщила, что не может найти себе дело по душе, Сухово-Кобылин предложил ей переехать в Россию и дал на путевые расходы тысячу франков. Осенью 1842 года парижская модистка прибыла сначала в Петербург, затем в Москву. Сухово-Кобылин снял для неё квартиру на Тверской улице, где в распоряжении Симон-Деманш оказался весь первый этаж. У неё были слуги из числа крепостных крестьян Александра Васильевича; он же выделил Луизе средства на открытие виноторгового и бакалейного магазинов. В 1849 году, судя по показаниям Сухово-Кобылина, «московская купчиха Луиза Ивановна» была вынуждена отойти от дел «по скудости торговли»; с этого времени она находилась на его полном содержании. По словам литературоведа Станислава Рассадина, прежняя идиллия, несмотря на частые совместные обеды, постепенно исчезала. В 1850 году в жизни Сухово-Кобылина появилась Надежда Ивановна Нарышкина.
Надежда Нарышкина
Надежда Ивановна Нарышкина (урождённая баронесса Кнорринг) на момент знакомства с Сухово-Кобылиным была замужем за Александром Григорьевичем Нарышкиным. Светская львица, не знавшая недостатка в ухажёрах, она, по воспоминаниям современников, в высших московских кругах не считалась красавицей: её описывали как женщину «небольшого роста, рыжеватую, с неправильными чертами». В то же время Нарышкина обладала «какою-то своеобразною грацией», умела вести разговор и держалась очень уверенно. Видя, как тяжело Сухово-Кобылин переживал смерть Луизы, Надежда Ивановна взяла на себя часть ритуальных забот во время подготовки к похоронам Симон-Деманш. Очевидцы рассказывали, что её поддержка была весомой: С того дня, как огласилось убийство, она почти не покидала Кобылина, находилась постоянно в обществе его родных и отважно махнула рукой на то, что станут рядить. Она самозабвенно погрузилась в его горе, выражавшееся открыто и сильно. Нарышкина оказалась в поле зрения следствия по двум причинам: молва связывала её имя с убийством, а слуги дали показания о том, что Луиза относилась к сопернице с ревностью. Евгений Феоктистов рассказывал, что в те дни «Нарышкина сделалась притчей во языцех, ужасные минуты переживал её муж». Лев Толстой в письме, отправленном своей родственнице Татьяне Ергольской, сообщал о шумной истории, переполошившей Москву: «При аресте Кобылина нашли письма Нарышкиной с упрёками ему, что он её бросил, и с угрозами по адресу г-жи Симон… Предполагают, что убийцы были направлены Нарышкиною».
Во время допроса, разрешение на который дал глава следственной комиссии генерал-губернатор Москвы Арсений Андреевич Закревский, Надежда Ивановна сообщила, что никогда не встречалась с Симон-Деманш. В декабре 1850 года Нарышкина получила «Свидетельство на выезд за границу» и уехала в Париж, где в июне 1851 года родила девочку. Дочь, отцом которой был Сухово-Кобылин, назвали Луизой. Будучи признанной отцом и его единственной наследницей, Луиза Сухово-Кобылина после его смерти получила имение Кобылинку, дом на юге Франции и право на издание всех произведений. Она ушла из жизни в 1930-х годах.
Слуги Симон-Деманш В число подозреваемых вошли также слуги Луизы Симон-Деманш. Это были «дворовые люди» Сухово-Кобылина, направленные им в Брюсов переулок для ведения домашних и хозяйственных работ: повар Ефим Егоров, обучавшийся на одной из лучших петербургских кухонь, кучер Галактион Козьмин, а также горничные — 27-летняя Аграфена Кашкина и 50-летняя Пелагея Алексеева (она скончалась в 1853 году в тюрьме, не дождавшись приговора). Все четверо были арестованы в ночь после обнаружения тела Луизы. Обер-прокурор Сената Кастор Никифорович Лебедев, который по просьбе министра юстиции занимался изучением материалов дела, впоследствии писал: Грустно видеть этого даровитого Сухово-Кобылина, поглощённого интригами, и этих крепостных, отданных господином в рабство своей французской любовнице.
Первый этап расследования (1850—1853)
Показания Сухово-Кобылина. Обыски
Первое распоряжение, сделанное Арсением Андреевичем Закревским в рамках дела об убийстве Луизы Симон-Деманш, касалось Александра Васильевича: генерал-губернатор приказал установить за ним «надзор тайной полиции». Сам Сухово-Кобылин во время всех допросов повторял, что их последняя с Симон-Деманш встреча произошла 6 ноября в доме Гудовича. В день исчезновения Луизы, 7 ноября, он находился «в кругу семейства», а вечер провёл «в доме Губернского Секретаря Александра Нарышкина», в присутствии не менее пятнадцати свидетелей. По словам Александра Васильевича, домой он вернулся поздно, во втором часу ночи; подтвердить момент возвращения мог камердинер, который помогал барину приготовиться ко сну. Во флигеле Сухово-Кобылин обнаружил записку, принесённую Симон-Деманш в его отсутствие: Луиза напоминала, что ей нужны деньги на текущие расходы, и изъявляла желание встретиться. В девятом часу утра он отправился в дом Гудовича.
В течение нескольких следующих дней — с 12 по 16 ноября — во флигеле особняка на Страстном бульваре, 9, где временно проживал Сухово-Кобылин, были проведены три обыска. Во время первого были обнаружены два кровавых пятна, показавшихся приставам Хотинскому и Редькину подозрительными. В протоколе они указали, что одно из них — «продолговатое на вершок длины в виде распустившейся капли, другое — величиной с пятикопеечную монету, разбрызганное». Кроме того, размытые следы крови были замечены «в сенях около кладовой» и на крыльце. При повторных обысках следователей интересовали документы и письма Александра Васильевича. Ознакомившись с рапортами и протоколами, московский генерал-губернатор подписал постановление об аресте Сухово-Кобылина: Сообразив ответы, отобранные с отставного титулярного советника Сухово-Кобылина, с ответами камердинера его, кучера, дворника и сторожа и найдя разногласие, а равно приняв в соображение кровавые пятна… — отставного титулярного советника Александра Васильевича Сухово-Кобылина арестовать.
Арест Сухово-Кобылина О своём пребывании под арестом Сухово-Кобылин рассказал в письме, адресованном Николаю I (датировано июнем 1851 года). По словам Александра Васильевича, вначале он был «заперт в секретный чулан Тверского частного дома», где находился вместе «с ворами, пьяною чернью и безнравственными женщинами». Затем человек «в партикулярном платье» вывел его из тюрьмы и велел сесть в закрытый экипаж; после двухчасовых перемещений по Москве отставной титулярный советник был отправлен в одиночную «секретную» камеру. Там Сухово-Кобылин провёл трое суток. За это время арестованного ни разу не вызвали на допрос и держали в полном неведении относительно судьбы его близких. Позже в записях дневникового характера Александр Васильевич признался себе, что тюрьма резко повлияла на его жизненный настрой: Жизнь начинаю постигать иначе. Труд, труд и труд. Возобновляющий освежающий труд. Среди природы под утренним дыханием… Моё заключение жестокое, потому что безвинное — ведёт меня на другой путь и потому благодатное.