«Надгро́бие В. Э. Бори́сову-Муса́тову» — памятник из бурого зернистого гранита, установленный на месте захоронения русского художника Серебряного века на высоком берегу реки Оки на окраине города Тарусы в июне 1911 года. Автор надгробия, созданного за год до этого, в 1910 году, — современник и друг Виктора Борисова-Мусатова скульптор-модернист Александр Матвеев. Оно изображает спящего обнажённого мальчика, поэтому среди местных жителей, в художественной литературе и в средствах массовой информации известно как «Уснувший мальчик». В соответствии с легендой, получившей распространение среди жителей Тарусы, на надгробии изображён подросток, которого пытался спасти из воды Борисов-Мусатов. Сам художник при этом якобы простудился, что и повлекло за собой его скорую смерть.
Надгробие неоднократно становилось объектом пристального интереса исследователей творчества Александра Матвеева и биографии Виктора Борисова-Мусатова. В частности, советский искусствовед называл памятник «элегическим откликом» скульптора на «тихое очарование» картин художника и считал его одной из ключевых работ самого значительного, по мнению исследователя, периода творчества Матвеева, приходившегося на вторую половину 1900-х — начало 1910-х годов.
Памятник на берегу Оки получил отражение в отечественной культуре. В частности, именно вокруг него строится сюжет рассказа советского писателя Константина Паустовского «Уснувший мальчик». Образ «Уснувшего мальчика» играет большую роль в повести Владимира Железникова «Чучело». Надгробие запечатлели на своих полотнах крупные советские и российские художники. Среди них член Московского Союза художников и сотрудник окон ТАСС Лев Аронов и народный художник Российской Федерации Владимир Корбаков.
Изображение на надгробии и место его расположения
В каталоге творчества Александра Матвеева, который составил советский искусствовед , работа скульптора обозначена как «Надгробие В. Э. Борисову-Мусатову в Тарусе». Бассехес определил её размеры: . Постамент изваяния — , а — . Другие данные приводит в своей монографии Елена Мурина. Размер скульптуры «Надгробие В. Э. Борисову-Мусатову», по её утверждению, — . Постамент же и плинт имеют те же размеры, что указывал Бассехес.
Альфред Бассехес так описывал надгробие в 1961 году: «…на плиту невысокого саркофага легло тело мальчика. Трогательно сомкнуты в коленях его ноги; бессильно откинулась голова — мальчик спит, грезя и каменея, над ним колышутся берёзки сельского кладбища, а за ним сквозят просторы ландшафта». Сотрудник Калужского областного художественного музея Владимир Обухов в монографии о творчестве художника, изданной в 2011 году, и ещё раньше М. Тихомирова в статье в сборнике «Тарусские страницы» (1961) приводили описание могилы Борисова-Мусатова российской и советской художницы Анны Остроумовой-Лебедевой, записанное в её опубликованном только частично дневнике за 23 июля 1939 года (Государственная Публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина, Отдел рукописей, фонд А. П. Остроумовой-Лебедевой, 1015, д. 55, лл. 1—3): Кладбище, на котором он похоронен… расположено недалеко от б. на высоком берегу Оки, который очень крутым скатом падает к реке. Могила находится в правом углу кладбища, почти на самом краю обрыва… чуть левее, около неё двойная, развесистая берёза. На могиле Борисова-Мусатова лежит тяжёлый и довольно примитивно обработанный пьедестал и на нём, тоже из гранита, обнажённый мальчик. Лежит он в какой-то беспомощной позе. Кажется, что он только что умер или тяжко болен. Лежит он на спине и ноги слегка согнуты в коленях и сдвинуты на сторону. Голова наклонена и тоже круто повёрнута к плечу. Черты неясны… Когда подходишь к могиле, она рисуется на фоне неба, очень открытого зелёного горизонта с лесами, зеленеющими лугами и, под самой горой, прекрасной, бодро текущей Оки. Удивительно хорошо ему выбрано место покоя. Меня так и тянет туда посидеть. Художница задавалась вопросом, выполнена ли была скульптура изначально так, по её словам, «лапидарно», или со временем контуры выветрились и потеряли свои очертания. 12 августа того же года, возвращаясь с этюдов в окрестностях Тарусы, Остроумова-Лебедева решила попрощаться с могилой художника перед отъездом из города. Она записала в дневнике: «В последний раз посмотрела на изваянную фигуру мальчика. Неплохо исполнено Матвеевым. За памятником — водная рябь, и волны, и блёстки Оки. Хорошее место. Я стояла у могилы и думала, думала…» (л. 37).
Могила с надгробием находится на высоком берегу реки Оки на окраине города Тарусы — на так называемом Мусатовском косогоре — в месте, куда художник часто приходил посидеть на своей любимой скамейке и которое (об этом рассказывала супруга художника — ) за несколько месяцев до смерти он сам указал во время прогулки. Искусствовед Михаил Некрасов предполагал, что причиной выбора места для могилы стало желание его супруги, не упоминая о воле самого художника. О впечатлении, которое производит могила на косогоре, советский писатель Константин Паустовский писал: «Осенью с этого косогора открывается в затуманенном воздухе такая беспредельная русская даль, что от неё замирает сердце. Старые берёзы растут на обрыве. Даль видна через сетку золотеющей и поредевшей от ветра листвы. В просветах между листьями висят над и перелесками розовеющие облака».
Ряд авторов связывали одну из последних картин художника «Осенняя песнь» именно с этим местом. Так, например, поэт Юрий Машков утверждал, что слышал от известного калужского краеведа Ивана Бодрова, что именно с Мусатовского косогора Борисов-Мусатов написал этот вид на противоположный берег Оки среди осенней листвы. Сам, однако, Иван Бодров писал в книге об истории города Тарусы, что в начале XX века косогор выглядел совсем по-другому в сравнении с настоящим временем. На нём в то время находилась только старая плакучая берёза, возле которой и была размещена могила. Уже позже супруга художника посадила здесь четыре небольших дубка и ещё две молодые берёзки.
Близкий друг художника и автор первой монографии о его жизни и творчестве, вышедшей в 1906 году, Владимир Станюкович подробно описывает картину «Осенняя песнь», но никак не соотносит изображение на ней с конкретным географическим местом в Тарусе. Доктор филологических наук, профессор Московской Духовной академии Михаил Дунаев написал об этой картине: «Если бы от всего созданного Борисовым-Мусатовым сохранилась бы только „Осенняя песнь“ — мы имели бы право сказать: то был живописец милостью Божьей».
История создания и судьба надгробия
Смерть художника и рост интереса к его творчеству
Виктор Борисов-Мусатов скончался в ночь с 25 на 26 октября 1905 года на даче члена-корреспондента Петербургской академии наук, профессора Московского университета Ивана Цветаева «Песочное» вблизи Тарусы, где он гостил вместе с женой и дочерью по предложению хозяев в их отсутствие. О своём пребывании там художник писал: «…Теперь я в Тарусе. В глуши. На пустынном берегу Оки. И отрезан от всего мира. Живу в мире грёз и фантазий среди берёзовых рощ, задремавших в глубоком сне осенних туманов».
К 1910 году усилиями друзей Борисова-Мусатова в Москве была проведена первая персональная выставка художника на родине. В 1906 году Сергей Дягилев представил на выставке «Мира искусства» в Санкт-Петербурге сразу 62 картины Борисова-Мусатова, а на Русской выставке в Париже — 22. В 1910 году появилась монография о Борисове-Мусатове сотрудника Императорского Эрмитажа Николая Врангеля. Поэт Николай Поярков издал книгу стихов «Памяти Борисова-Мусатова». Вслед за этим к художнику, который мало был известен широкой аудитории при жизни, пришла слава.
Александр Матвеев и Виктор Борисов-Мусатов
К середине 1900-х годов Матвеев прекратил учёбу, отказавшись от защиты диплома сразу после получения серебряной медали по фигурному классу. По инициативе Василия Поленова он побывал в творческой командировке в Париже на средства фонда младшей сестры художника Елены Поленовой. В это время скульптор принимал активное участие в выставках.
Вторая половина 1900-х — начало 1910-х — период, к которому относится создание надгробия Борисова-Мусатова, — советский искусствовед Альфред Бассехес в монографии о скульпторе, изданной в 1961 году, называл вершиной творчества Александра Матвеева. В это время у скульптора была собственная мастерская на заводе известного российского керамиста Петра Ваулина в местечке Кикерино около Санкт-Петербурга. Основными жанрами Матвеева в данный период стали портрет и этюд обнажённой натуры. «Уснувшего мальчика» искусствовед считал наиболее значительной работой среди них.
Борисов-Мусатов был близким другом скульптора. Ещё в годы учёбы в 1900 году Матвеев выполнил его гипсовый портрет («Портрет В. Э. Борисова-Мусатова», Государственная Третьяковская галерея, высота 61 см, присутствуют подпись и датировка — «А. Матвеевъ, 1900», — СК-1861, в 1959 году эта работа была переведена в бронзу). «Портрет В. Э. Борисова-Мусатова» представляет собой полуфигуру сидящего в кресле художника. Альфред Бассехес охарактеризовал его как вполне самостоятельное произведение начинающего скульптора и отметил глубину проникновения в личность натурщика.
Работа Матвеева над надгробием Виолончелист-эмигрант Михаил Букиник в статье «Рассказ о художнике В. Э. Борисове-Мусатове» писал, что инициатором установки памятника стала группа друзей и близких покойного художника («перед нами стояла ещё задача о постановке памятника над могилой Мусатова»), которая заказала памятник Александру Матвееву. Из письма самого скульптора искусствоведу и другу покойного Владимиру Станюковичу от 31 октября 1910 года известны финансовые условия договора с супругой художника, на которых Матвеев взялся за исполнение заказа (цитируется с сохранением пунктуации оригинала): «Многоуважаемый Владимир Константинович! Не так давно получил письмо от Е. В. Мусатовой по поводу памятника, с которого посылал ей фотографии, письмо с выражением удовольствия, чему я очень рад… Я хотел бы для окончательного расчёта получить 200 . — получено 700 — остаётся на перевоз и установку 100. Таким образом составляется 1000, как и было условлено с Е. В.»
Создание Матвеевым надгробия для художника российский художественный критик Андрей Левинсон назвал «скорбной и почётной задачей». Александр Матвеев задумал скульптуру в виде саркофага, на крышке которого, как он сообщил другу — Владимиру Станюковичу, должна была находиться лежащая фигура. По мнению советского и российского искусствоведа Константина Шилова, Матвеев замышлял памятник как «истинно монументальный»: простой, поэтичный и «соразмерный внутреннему строю мусатовских полотен и той природе, среди которой он будет стоять…». Матвеев много раз видел место захоронения художника — «высокий косогор над Окой, откуда открывается захватывающая дыхание даль». Скульптор выбрал для памятника светло- и «дающий формам мягкий контур» гранит. Шилов писал, что впоследствии памятник некоторые искусствоведы будут оценивать как грубо обработанный, но сам он считал, что замысел скульптора был оставить надгробие «живым», «дышащим», «как бы природным».
С точки зрения Константина Шилова, Матвеев, создавая скульптуру, представлял себе маленький дворик Самары, утопающий в травах и листве, освещённый солнцем в зените. Позирующий Матвееву мальчик с узкими глазами ложился в траву на спину и закрывал глаза «в позе уснувшего больного или вдоволь набегавшегося ребёнка: руки брошены вдоль тела, ноги, чуть согнутые, соприкасаются коленями. Он трогательно-беззащитен, и даже под самым лёгким дуновением ветерка беспокоишься, что ему прохладно». Во сне, по мере работы Матвеева над пьедесталом, подросток немного приподнимался над травой, а «в его лице с чуть раскосыми сомкнутыми веками, в припухшей нижней губке и складке над подбородком проступает не только беспомощность, но и как будто обида», — отодвигается от тела левая рука, поднимается грудная клетка, «излом мальчишеского тела пронзает жалостью и печалью…».