«Мой друг» — пьеса Николая Погодина, написанная в 1932 году; в оригинале — «представление в трех действиях с эпилогом».
Написанная по заказу режиссёра Алексея Попова, пьеса впервые была поставлена в Московском театре Революции; премьера состоялась 11 ноября 1932 года. Не единственным, но главным прототипом героя пьесы стал начальник строительства Горьковского автозавода Степан Дыбец.
Несмотря на отмеченные критиками несовершенства, «Мой друг» в первой половине 30-х годов с успехом шёл во многих театрах страны. После длительного забвения и неудачных воспоминаний во второй половине 50-х годов пьеса Погодина обрела новую и яркую жизнь в спектакле Марка Захарова «Темп-1929», поставленном в 1971 году.
История создания В 1929 году в Театр имени Вахтангова, к Алексею Попову, пришёл разъездной очеркист «Правды» Николай Погодин с пьесой «Темп», основанной на его производственных очерках «Тракторстрой». Сочинение было сырое, написанное не по законам жанра, но это была первая в истории советского театра производственная пьеса, к тому же с невыдуманным сюжетом и невымышленными героями.
Под руководством режиссёра Погодин долго дорабатывал пьесу; тем временем Попов перешёл в Театр Революции. Оставив «Темп» вахтанговцам, он поставил в новом своём театре следующую пьесу Погодина — «Поэма о топоре», изначально такую же сырую.
С основательной доработкой и изъятием целой сюжетной линии пьеса была поставлен в 1931 году. Спектакль Попова стал одним из художественных символов эпохи, и, хотя своим ошеломляющим успехом он в большей степени, чем пьесе, был обязан режиссёру, художнику (Илье Шлепянову) и композитору (Николаю Попову), «Поэма о топоре» принесла славу и драматургу. Позже Алексей Попов поставит Погодину в заслугу то, что он «заставлял актёров и режиссёров смотреть и видеть новое».
Погодин увлечённо рассказывал Попову о «командирах пятилетки», которых он наблюдал в своих служебных командировках; Попов ответил коротко: «Пиши», — и Погодин, возвращаясь к теме «Темпа», в январе 1932 года отправился на строительство Горьковского автомобильного завода.
Начальник строительства и первый директор завода Степан Дыбец не стал единственным прототипом героя пьесы, которой Погодин первоначально дал название «Командиры пятилетки»: в этот период драматург уже стремился к художественным обобщениям, к созданию собирательных образов. Но, наблюдая за работой Дыбеца в течение трёх месяцев, Погодин сдружился с ним — так пьеса получила название «Мой друг». Не последняя роль в ней была отведена безымянному «Руководящему лицу»; под этим псевдонимом легко узнавался Г.К. Орджоникидзе, в то время председатель ВСНХ СССР.
Пьеса, драматургически уже более зрелая, чем предыдущие, была закончена 31 мая 1932 года, и в том же году «представление в трех действиях с эпилогом» вышло отдельным изданием в Государственном издательстве художественной литературы. В ноябре в Театре Революции состоялась премьера спектакля, приуроченного к 15-й годовщине Октябрьской революции.
Основные действующие лица Григорий Гай — начальник строительства Руководящее лицо — представитель высшего хозяйственного руководства Елкин — партийный работник из молодых Белковский, Монаенков, Максим — помощники Гая Ладыгин — инженер, немного старомоден Пеппер — жена Гая, участница строительства Кондаков — смирный и недалекий, пытающийся быть смелым и «далёким» Андрон — представитель подлинных кадров класса Ксения Ионовна — секретарь Гая Наташа — чертежница со знаниями Тётя Соня — мастер, отнюдь не мужеподобна Зуб — старинный служитель канцелярии Мистер Генри — директор американских заводов.
Сюжет Начальник строительства крупного завода Григорий Гай, в далёком прошлом — квалифицированный рабочий-слесарь, в свои 40 лет много кем и где успевший побывать, возвращается в Россию из длительной командировки в США. Ещё на пароходе Гай узнаёт, что его снимают с должности, а дома его ждёт другой сюрприз: жена, которая, по его расчётам, вот-вот должна родить, давно сделала аборт — она хочет посвятить себя общественно полезному труду, а не домашнему хозяйству и детским люлькам.
Исполнявшему обязанности начальника строительства Белковскому, по чьим «сигналам» наверх Гая отстранили от работы, просто захотелось доказать, что он ничем не уже Гая; но он, как старый друг, раскаивается. Гая восстанавливают в должности, ограничиваются выговором, но на него обрушивается новая напасть: вместо станков 1-й очереди прислали станки 2-й очереди, и завод пустить невозможно. Гай просит у Руководящего лица 350 тысяч рублей на покупку станков 1-й очереди; но у Руководящего лица лишних денег нет: «Деньги портят человека, товарищ Гай. Когда хозяйственник получает деньги, в нём гаснет творческий импульс»..
Главный инженер и главный механик, разойдясь во взглядах, подают заявления об уходе; завод-поставщик не отливает сталь из-за отсутствия денег, пароход из Филадельфии терпит бедствие в океане; кто-то не может прислать токарей, кто-то за прежние поставки требует денег, которых нет… В отсутствие Гая Белковский и Ёлкин — экономии ради — поставили на окна негодные деревянные рамы; Белковский пишет новый донос в Москву, а парторг Ёлкин придумывает, как прославиться на всю страну: то избирает Анри Барбюса почётным формовщиком, то вызывает Академию наук на соревнование… Гаю становится понятен смысл фразы: «Снимают? Ставь магарыч тем, кто тебя снимает».
Но — «препятствия существуют для того, чтобы их преодолевать»: Гай хитростью добывает деньги, сносит деревянные рамы, его верные помощники во главе с тётей Соней находят способ переконструировать станки под 1-ю очередь — завод вопреки всему пущен. Гай мечтает об отдыхе, но Руководящее лицо уже назначило его начальником нового строительства, в 10 раз больше завершённого.
Художественные особенности. Критика «Темп» театральная критика охарактеризовала как сценический очерк, и Николай Погодин охотно принял такое определение жанра его пьесы: это был патент на изобретение новой драматургической формы, лестный вдвойне, поскольку в те времена, по собственному признанию, он вообще не знал законов драматургии. В действительности Погодин открыл для театра новую тему, которая и в сюжетостроении требовала нетрадиционной формы, и начинающий драматург, не скованный профессиональным мастерством, находил её интуитивно.
К «производственной» теме театры начали обращаться уже в конце 20-х годов, но посвящались ранние пьесы производственному процессу как таковому, машине или проискам классовых врагов; созидатель нового мира, пишет Юрий Калашников, оказывался в тени или «превращался в унылую риторическую схему». Настоящих героев первых пятилеток, одетых в телогрейки, говоривших на своём, колоритном языке о непривычных для театра вещах, привёл на сцену Погодин. Режиссёров в его пьесах, помимо новизны, привлекало и умение компенсировать юмором пафос, неизбежный в пьесах, посвящённых социалистическому строительству.
В пьесе «Мой друг» Погодин назвал сцены «эпизодами», и это действительно эпизоды, связанные между собой не сюжетом, а героем. Гай раскрывается не только сам по себе, но и так или иначе всеми действующими лицами; драматург сравнивал свою пьесу с концертом для солирующего инструмента с оркестром: «Все участники играют для главного исполнителя, а главный исполнитель играет для всего ансамбля». Найденная Погодиным драматургическая структура возродится в 60—70-е годы в «производственной пьесе» — как «дневник директора» или «один день директора».
Герой Первый исполнитель роли Гая, Михаил Астангов, в 1933 году сетовал: «на всю пьесу только одна большая роль». Пьеса написана так, что главный герой постоянно находится на сцене, отчего актёр всерьёз боялся надоесть публике — уходил на второй план или отходил в сторону, поворачивался спиной к зрителям… К тому же у Гая нет достойных противников: «Не такая уж большая честь побивать таких дураков, как Кондаков и Елкин!..»
Пьеса «Мой друг» — действительно своеобразная монодрама. Юзефа Юзовского она заставила задуматься о положительном герое вообще, поскольку в литературе он сплошь и рядом получается хуже, скучнее отрицательного; особенно — если этот герой «захвачен передовыми идеями века и вступает из-за них в конфликт со своей средой». Такому герою, страдающему недостатком жизненности, театральная классификация с давних пор отводила амплуа «резонёра». Это известное всем обстоятельство породило в советской литературе представление о том, что «букет без цветов зла лишён аромата»: «Например, наш герой неумолимо трезв. И вы в это верите?»
В «обаятельной» пьесе Погодина, писал критик, самая худшая сцена — та, в которой Гай от депрессии и бессонницы лечится коньяком. Это, считал Юзовский, не «жизненность», а дань дурной моде. Гай, как он написан Погодиным, вовсе не нуждается в таком одушевлении. В отличие от Чацкого или Жадова, героических одиночек, вынужденных противостоять своей среде, Гай — плоть от плоти той среды, в которой живёт и работает, в которой есть место и ёлкиным, и белковским, и много кому ещё; Гай просто лучшее её выражение, и жизненность погодинского героя именно в этом. Зрителям не приходится следить за его единоборством с бюрократом Ёлкиным или склочником Белковским, потому что борьба, как пишет Юзовский, ведётся на более широком фронте, далеко не одним Гаем. И нескучным этого героя делают не пороки, а обыкновенные человеческие эмоции и чувство юмора: «Даже из такого дня выхожу живым. Я жив, друзья мои!..»
При этом критик отметил, что все ранние пьесы Погодина написаны наспех, и выразил надежду на то, что драматург ещё вернётся к своим героям, «чтобы поговорить о них углублённее».
Погодин в 1932 году уже протестовал против определения его пьес как сценических очерков; он стремился к широким обобщениям, к созданию типических характеров, ему казалось, что он преодолел очеркизм. Но критики этого не замечали; следы очеркизма видели, помимо отсутствия сюжетности, в том, что отдельные сцены и ситуации в его пьесах не вызваны крайней необходимостью, а просто списаны с натуры ради «правды жизни».
Наиболее доброжелательные критики прощали Погодину несовершенство его пьес за новизну материала; сам же драматург понимал, что новое сегодня уже завтра станет для театра обыденным и банальным. «С „Моим другом“, — писал Погодин в своих «Автобиографических заметках», — закончился короткий и буйный период, который можно сравнить с порой всякой счастливой молодости… Когда прошли первые вдохновения, то для настоящего мастерства не оказалось серьёзного багажа знаний»Цит. по: .
Судьба пьесы, судьба героя «Мой друг» Алексея Попова Алексей Попов и в этот раз проделал немалую работу над текстом, устраняя длинноты в диалогах, делая более ударными важные реплики, но то, что пьесы Погодина не вписывались в каноны драматургии, беспокоило режиссёра меньше всего: он и сам легко ломал любые каноны, нарушал любые традиции. Попов, писала Наталья Крымова, «открывал со сцены дверь прямо в жизнь» и находил для этой жизни соответствующую постановочную форму. Художник Илья Шлепянов одел сцену Театра Революции в чёрно-белые цвета; опускались и поднимались на стальных тросах, обозначая место действия, огромные фотопанно — чёрно-белые фотографии из журнала «СССР на стройке», выразительные, несмотря на отсутствие красок. И на этом аскетичном фоне — цветовые блики: падающий на фотографии свет прожекторов, пламя костра на стройплощадке. Композитор Леонид Половинкин только в увертюре использовал оркестр; дальше музыкальное оформление обеспечивали два рояля, такие же чёрно-белые.
В отличие от Астангова, Попова не смущало и то, что в пьесе только одна большая роль: ему нужен был новый «герой нашего времени», он и ставил спектакль «на Гая», все остальные персонажи были для режиссёра лишь прожекторами, освещающими главного героя. Он нашёл для спектакля центростремительный ритм — ритм жизни Гая.