Леге́нда о Петре́ I — Анти́христе — одна из народных легенд, сформировавшихся в начале XVIII века. Согласно ей, царь, а затем император Российской империи Пётр I (1672—1725) является Антихристом, предсказанным в Откровении Иоанна Богослова. Наибольшее распространение она получила среди старообрядцев в контексте их эсхатологических взглядов. В 1700 году Антихристом («восьмым царём Апокалипсиса») Петра называл московский проповедник Григорий Талицкий, который, скорее всего, старообрядцем не был. Наиболее решительно высказывали данную идею старообрядцы-беспоповцы. После принятия Петром и его преемниками ряда законов, смягчивших положение старообрядцев, учение о Петре как Антихристе стало менее радикальным в некоторых общинах.

В конце XVIII века учение возродил основатель бегунского согласия Евфимий. В трудах Евфимия и его последователей была разработана теория «расчленённого антихриста», образованного рядом российских императоров. Фактически теория сводилась к доказательству антихристовой сущности правящего императора через соотнесение его с Петром, обосновывая тем самым неповиновение существующей власти. Авторы-бегуны, даже критикуя императоров, формально признавали принцип почитания царской власти, ссылаясь на святоотеческие и апостольские наставления. Однако они утверждали, что, поскольку все правители, начиная с Петра, являются антихристами, обязанность повиновения снимается. Неблагочестие Петра I подчёркивалось постоянно: он изображался как отступник, родившийся от «беззаконного брака» и лишённый царского благочестия. В большинстве сочинений антихристовая сущность Петра выводилась из его деяний, или она объяснялась через сюжет о подмене: настоящий Пётр пропал в «Стекольном царстве» во время Великого посольства, а вместо него в Россию явился «жидовин от колена Данова», ставший родоначальником династии антихристов. Ключевым элементом теории был перенос антихристовой сущности с Петра на всех последующих правителей через концепцию единого «духа». Утверждалось, что «дух Петров есть дух всех российских государей», который действует и действовать будет до скончания века. Таким образом, каждый император рассматривался как исполнитель законов и продолжатель дел первого антихриста, что оправдывало непокорение властям и придавало эсхатологическое обоснование борьбе против существующего строя.

Связь «антихристовой» легенды с «подменной», в которой царя считали подменённым в ходе его путешествий по Европе, в современной историографии оценивают различно. Некоторые исследователи рассматривают вариант, в котором похищенного царя подменили на антихриста, как ответвление основного сюжета. Различные версии легенды зафиксировали С. М. Соловьёв, В. О. Ключевский, П. И. Мельников и другие. В художественной литературе наиболее впечатляющим образом тема была раскрыта в романе «Антихрист. Пётр и Алексей» Д. С. Мережковского.

Исторический фон

Отношение к Петру I в народе

В конце XVI века возникли первые связанные с образом «доброго царя» легенды о «возвращающихся избавителях». Данное явление было тесно связано с движениями народного протеста и самозванчеством. В конце XVII века активность легенд о царях-избавителях снизилась, что частично объяснялось частой сменой молодых правителей на троне. Раскол Русской церкви изменил настроение в обществе. В 1672 году патриарх Иоасаф II в своём окружном послании писал против тех, кто проповедовал рождение Антихриста в Москве, а в следующем году прекратилось моление за государя на Соловках. После смерти в 1676 году царя Алексея Михайловича престол последовательно занимали Фёдор Алексеевич, затем Пётр и Иван V при регентстве Софьи, и лишь с 1696 года Пётр стал единодержавным правителем.

Образ Петра в фольклоре крайне противоречив. С одной стороны, его представляли великим полководцем, лишённым сословных предрассудков, а с другой — объявляли подменённым, осуждали расправу над царевичем Алексеем и царицей Евдокией, а также объявляли антихристом. Преображенский приказ активно боролся с распространением подобных слухов, песен и лубочных картин на данную тематику. Историография часто либо полностью осуждает народное непонимание реформ Петра, либо идеализирует его личность, объясняя противоречия в фольклоре историческими противоречиями народного сознания. Подозрительное отношение к деятельности юного Петра сформировалось после его возвращения в Россию из Великого посольства за неделю до наступления 1699 года (отмечаемого тогда 1 сентября), одной из предполагаемых дат пришествия Антихриста. Стрельцы безуспешно пытались помешать его прибытию в Москву, где царь первым делом направился в Немецкую слободу. По мнению старообрядцев, совершить поклонение чудодейственным иконам и гробам ему не позволил Господь. Указы 1702 и 1716 годов, облегчившие положение старообрядцев, не поколебали их убеждения. Как отмечает П. С. Смирнов, причина тому была в реформаторской деятельности императора, которую осуждали не только старообрядцы. Возбуждала негодование и частная жизнь царя. Женитьба на Евдокии Лопухиной не образумила его, а второй брак — на «немке» — поразил всех тем, что после крещения Екатерина, крёстным которой стал Алексей Петрович, стала духовной внучкой своему мужу. В подмётных письмах высказывали опасения, русский ли царь. По мнению русского историка Е. В. Шмурло, такое отношение со стороны народа было обусловлено непониманием деятельности царя.

По мнению В. О. Ключевского, преобразовательная деятельность Петра I вызывала в народе тягостное недоумение, поскольку её происхождение и цели оставались непонятными. В результате реформа воспринималась прежде всего через две самые тяжёлые стороны: крайнюю степень напряжения принудительного труда на государство и ломку вековых обычаев, уклада жизни и верований. Это вызвало несочувственное и подозрительное отношение. Народное сознание, сформированное событиями XVII века с его самозванцами и законными, но чуждыми традиции правителями, выработало два основных объяснения происходившего. Возникли две легенды: о Петре как самозванце и о Петре как Антихристе. Эти представления стали формой народного творчества и выражением сопротивления. Важным фактором стало изменение образа царя. Если ранее монарх представлялся далёким и непричастным к непопулярным мерам, которые приписывались боярам и приказным, то Пётр I — сам, своим соответствующим поведением — спустился с «заоблачной высоты», стал непосредственно видим и доступен, утратив ореол неземного величия. Непосредственное соприкосновение с реальной фигурой царя-реформатора способствовало формированию негативных легенд о нём. Советский историк Н. Н. Покровский назвал старообрядческую версию учения о Петре-Антихристе «формой острого социального протеста». Впрочем, как отмечает С. И. Реснянский, отношение к Петру среди старообрядцев не было однозначно негативным. Подтверждением тому историк считает зафиксированную в 1909 году песню донских казаков, в которой Петра называют православным «белым царём», и участие казаков в подавлении Астраханского бунта.

Таким образом, к концу XVII — началу XVIII века сложились две основные легенды о Петре: о подменённом царе и о Петре-антихристе. Их почвой стало разочарование различных социальных групп — крепостных, посадских людей и стрельцов, ожидавших от царя освобождения от гнёта. Вместо этого политика Петра привела к увеличению повинностей, рекрутским наборам и ужесточению режима. Жестокое подавление стрелецкого восстания 1698 года и деятельность Преображенского приказа под руководством Ф. Ю. Ромодановского продемонстрировали готовность Петра беспощадно карать любое недовольство. Уже при жизни Петра I сравнивали с Иваном Грозным, как за масштабные внутри- и внешнеполитические свершения, так и в бытовом смысле. В то же время хорошо известна была набожность монарха XVI столетия, его понимание сакрального характера своей власти. Иван обращён в традицию и в прошлое, тогда как идеал Петра — это новизна и будущее, его цель — построение эмансипированного от религии и церкви государственного порядка. Российский историк Елена Дутчак обращает внимание, что отношение к Петру I как к Антихристу было связано с неоформленностью новой концепции светской власти, соотношения в ней земного и небесного начал. Если преступления Ивана Грозного во имя сакрального царства были прощены народом, то «мучительство Петра во имя государства — никогда». Русский историк С. П. Мельгунов полагал, что в народном сознании никакая аргументация не могла оправдать крайних жестокостей Петра.

Личная религиозность Петра I

Сведения о личных религиозных убеждениях Петра I довольно скудны. Известно, что он принципиально отвергал и активно преследовал любые формы проявления мистического, вроде феномена «плачущей иконы». Сохранились сведения о том, что однажды он приказал доставить во дворец священника с замироточившей иконой и, когда чудо не произошло в его присутствии, велел наказать священника кнутом, лишить сана и сослать в крепость. За распространение слухов о видениях и чудесах также полагалось суровое наказание. Огромное эпистолярное наследие первого российского императора почти не содержит размышлений на религиозные темы. В его личной библиотеке, насчитывавшей более 1700 томов, имелось относительно небольшое количество богословских сочинений, большинство из которых досталось ему по наследству, а не было приобретено лично. В таких книгах отсутствуют пометы, сделанные рукой Петра, что косвенно свидетельствует о незначительном интересе к ним. Исключение составляют торжественные «Слова» и проповеди, являвшиеся инструментом пропаганды, которые царь иногда лично редактировал. Хотя в официальных и личных текстах Петра I часто встречаются устойчивые выражения со словом «Бог», исследователи считают это недостаточным для вывода о наличии глубокой личной религиозности. В то же время историки и публицисты XVIII—XIX веков нередко представляли царя глубоко верующим православным христианином, допуская лишь влияние западного рационализма. Однако оценки его конфессиональной политики часто зависели от мировоззрения самих исследователей, что порождало как критическое, так и апологетическое отношение.

Первая попытка характеристики личного отношения Петра I к вере принадлежит публицисту Ю. Ф. Самарину. Он отвергал точку зрения, что целью монарха было простое подчинение церкви государству. По мнению Самарина, Пётр видел в религии необходимое условие могущества государства и основу народной нравственности, а духовенство должно было трудиться для государственной пользы. Консервативный публицист Л. А. Тихомиров, напротив, считал, что царь не понимал глубины православия, что привело к «вавилонскому пленению» церкви, и выдвигал гипотезу о влиянии детской мечты о крестовых походах. Протопресвитер Г. Флоровский отмечал, что перестройка церковного управления соответствовала не только логике власти, но и личному религиозному самоощущению Петра, который был человеком реформированного мира, хотя в его прикосновении к святыне было «что-то нескромное и нечистое». Вероятно, религиозная картина мира царя не была статичной и менялась с годами. Ему была присуща внутренняя религиозность, а внешняя антирелигиозность была направлена не против православия, а против церкви как института, сопротивлявшегося модернизации. Современник Петра А. Нартов вспоминал, что царь был «истинный богопочитатель», нетерпимый к вольнодумцам, но почитавший божественные законы. Архимандрит Иоанн (Экономцев) отмечал, что у Петра было атрофировано мистическое восприятие Церкви, он был равнодушен к догматике, а обряды вызывали иронию. Протестантские концепции были ему понятнее, но альтернативы православию для него не существовало. Согласно М. Н. Покровскому, Пётр относился к старообрядцам с утилитарной точки зрения: ему не могло быть приятно сравнение с Антихристом, но он не мог не признать их честности в ведении дел и приносимой государству пользы.

Законодательство Петра и его преемников о старообрядцах