«Рукопись покойного Клементия Акимовича Хабарова» — литературная мистификация, созданная российским писателем и журналистом Павлом Лукьяновичем Яковлевым. Издана анонимно в Москве в 1828 году на фоне общественной дискуссии вокруг проблем русского правописания, активно обсуждавшихся в 1820—1830‑е годы с выходом грамматики Н. И. Греча.
Сочинение преподносится как рукопись вымышленного автора — отставного наборщика и корректора Клементия Акимовича Хабарова, якобы завещавшего обнародовать свой труд через четверть века после смерти. В роли душеприказчика выступает вымышленный издатель — книгопродавец Евгений Третейский, от лица которого ведётся повествование. Произведение построено как пародия на современную автору литературную моду и восходит к западноевропейским образцам мистификаций.
Важной частью работы является рассуждение о необходимости реформы русской азбуки, которую предлагалось сократить с 35 до 27 букв. Помимо прочего автор подверг критике устаревший буквослагательный метод обучения и выступил за внедрение звукового метода, то есть называть буквы как «а», «ба», «ва» вместо «аз», «буки», «веди» , что на тот момент было ещё новинкой.
Реакция современников была сдержанной. Рецензенты встретили проект скептически, ссылаясь на силу сложившейся письменной практики. При этом публика долгое время пребывала в неведении относительно личности автора сочинения. Некоторые даже восприняли публикацию всерьёз. Доподлинно установить его имя библиографам удалось лишь во второй половине XIX века, уже после смерти Яковлева.
Анализу «Рукописи Хабарова» уделяли внимание российские и советские критики и литературоведы Ирина Медведева, Владимир Лидин, Олег Ласунский, Михаил Безродный и другие. Несмотря на нереальность и субъективность отдельных предложений, «Рукопись» оценивается как яркий памятник литературно-филологической полемики 1820—1830-х годов и, по мнению Медведевой — наиболее удачное произведение Яковлева в этом жанре.
Предыстория На протяжении всей истории русской орфографии происходила борьба с «лишними» буквами, достигшая определённых успехов с принятием «гражданской азбуки» во времена петровских преобразований и окончательной победой после орфографической реформы 1917—1918 годов. Действовавшая в царской России орфографическая система выступала своего рода барьером против проникновения в общество представителей низших сословий. Отсутствие единого свода правил, продолжающийся разнобой и неупорядоченность правописания подталкивали многих неравнодушных к попыткам его усовершенствования. Энтузиасты в меру своей образованности и опыта предлагали множество работ с изложением их собственного видения русской орфографии и своих проектов её упрощения.
В ходе дискуссии, возникавшей вокруг этой проблемы, рождались не только солидные научные трактаты, хорошо известные историкам науки, но и оригинальные поэтические произведения, эпиграммы и литературные мистификации. По всей видимости, начало этой литературной традиции было положено ещё в XVIII веке М. В. Ломоносовым, написавшим юмористическую сценку «Суд российских письмен, перед Разумом и Обычаем от Грамматики представленных». Бурный всплеск интереса к различным филологическим и педагогическим проблемам русской азбуки возник в 1820—1830-е годы с выходом в свет «Пространной русской грамматики» Н. И. Греча, когда в периодической печати стали появляться многочисленные отклики на предложенные им новшества.
Так, в 1828 году в Москве вышло анонимное сочинение, озаглавленное как «Рукопись покойного Клементия Акимовича Хабарова, содержащая рассуждение о русской азбуке и биографию его, им самим писанную, с присовокуплением портрета и съёмка с почерка сего знаменитого мужа» ().
Содержание
В целом содержание работы свидетельствует о знакомстве автора с образцами современной ему западной литературы: вальтер-скоттовский жанр и мистификаций в то время был модным на Западе. Так были написаны драматические вещи Мериме, Диттмера и , и др. Аналогичный приём использовался и в русской литературе, в частности А. С. Пушкин, издавая «Повести Белкина», решил обойти верховного цензора и отдал рукопись в обычную цензуру под псевдонимом: «Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает». Более того, Пушкин предусмотрел внутри текста целую защиту от возможного разоблачения: снабдил вымышленного автора Белкина биографией, поместил перед повестями предуведомление от издателя и письмо ненарадовского помещика. Ко времени выхода «Повестей» подобный ход был уже настолько клишированным, что не раз высмеивался романистами, например в романе Фенимора Купера «Лайонел Линкольн», где автор последовательно отвергает все традиционные источники книги: «никто не умирал у меня по соседству, никто не передавал мне старинной рукописи и проч.».
«Рукопись Хабарова» представляет более сложный случай. Литературовед И. Н. Медведева видит здесь связь с анонимно изданной «Рукописью покойного М. Жерома» за авторством Франсе де Нанта. Как у Франсе, сочинение начинается с иностранного эпиграфа: в книге Франсе — из Петрарки, в «рукописи Хабарова» — из Горация «О, подражатели!» ()https://www.horatius.net/ru/?2.919.19. Как у Франсе, к сочинению приложен «портрет» вымышленного автора . Медведева считает очевидным, что образцы, подобные книге Франсе де Нанта, были у автора перед глазами. Книга начинается «Разговором с публикой», являющимся пародией на «Разговор с книгопродавцем», предпосланный пародийной анонимной поэме «Евгений Вельский». В свою очередь, «Разговор с книгопродавцем» является пародией на «Разговор книгопродавца с поэтом», предпосланный Пушкиным к «Евгению Онегину». Здесь видна повторная и чисто внешняя пародийность.
Предисловие к «Рукописи Хабарова» тоже пародийно: многочисленные восклицательные знаки, многоточия, пропуски испещряют «предисловие в нынешнем его вкусе», как его называет автор. Карикатуру на стернианские повести завершает содержание глав: «герой сидит, повеся голову» — этим заполнена вся глава, в следующей — герой поднял голову После нескольких строк главы 1 идёт перечисление цифр от 2 до 12 и сообщается, «что теперь не в моде большие главы, и что не надобно порядка нумерации глав»: зато вот вдруг глава двенадцатая! Это, право, лучше старинного порядка! Божусь, наши старики никак бы не связали главу первую с двенадцатой! А для нас это ничего не сто́ит.
«Рукопись» представляет для специалистов особый интерес как пример не часто встречающегося сочетания двух псевдонимов. Чтобы литературный обман выглядел убедительней, автор первоначально укрывается под личиной мнимого издателя, от лица которого повествование ведёт некто кочующий книгопродавец Евгений Кириллович Третейский. Тот рассказывает о своём знакомстве с типографским наборщиком Клементием Акимовичем Хабаровым и становится свидетелем последних лет его жизни.
В свою очередь, биография Хабарова не имеет никакой связи с пародийными вступлениями: это крайне поучительная история «маленького человека», который усердным трудом пробивает себе дорогу в жизни. Будучи круглым сиротой тот не знал ни своих настоящих родителей, ни точной даты своего рождения. Детство героя было безрадостным: он жил в небольшом домике на Шаболовке, где его воспитывали в строгости, секли и заставляли учить русскую азбуку, которая на тот момент казалась ему «непостижимой загадкой». Впоследствии он был отдан в гимназию, после окончания которой вернулся обратно на Шаболовку, где обнаружил свой дом сгоревшим и поступил наборщиком в расположенную неподалёку типографию «красноносого Русского Дидота». Крайне любопытны описанные Хабаровым подробности быта наборщика двадцатых годов XIX века: В этой типографии я пробыл два года. Работал как лошадь, не получая жалования: довольствовался самой постной пищей и сверх своей должности отправлял разные домашние работы, как-то: караулил сад, считал кур, ходил на рынок за провизией, носил на почту письма и посылки и пр. Однажды я попросил жалованья — и мне указали на двери, сказав: «С Богом!».
Работа с литерами разбудила у Хабарова интерес к проблемам правописания, и в свободное время он «задумывался над бестолковой азбукой нашей», размышляя о её усовершенствовании и параллельно делая наброски. На протяжении двадцати двух лет Хабаров работал в разных типографиях, а позже оставил типографский станок и стал заниматься книготорговлей. Однако главным трудом своей жизни он считал именно проект новой азбуки — плод многолетних размышлений, который он завещал опубликовать через 25 лет после смерти, видя в этом своё бессмертие и оправдание своей, на первый взгляд, неприметной жизни.
Исследователи проводят параллели между фигурой главного героя и последующими персонажами русской литературы XIX века. Литературовед М. В. Безродный, анализируя вероятные прототипы Башмачкина из гоголевской «Шинели», отмечает определённое сходство с Хабаровым: герой «всегда довольствовался самою постною пищею» и весьма скромным гардеробом, «вместо отдыха, после работы, чертил формы букв», к ним же относился как к живым: ер у него — «тунеядец», а ять — «пронырливый лицемер или хлопотливый бездельник». Умер Хабаров от чахотки. Другой литературовед, О. А. Проскурин, называет образ Козьмы Пруткова «литературным родственником» Хабарова. По его мнению, многое в тексте «Рукописи» отдалённо напоминало будущего Пруткова: в «азбуке» переплеталось серьёзное, пародийное и откровенно нелепое, прилагались биография, портрет и даже факсимиле почерка фантастического автора.
Азбука
Второй частью работы является «Усовершенствованная русская азбука или средства облегчить изучение оной и способ сократить число русских букв, поясненные примерами». Во избежание вполне законных подозрений автор приводит «съёмок с почерка сего знаменитого мужа» — литографированное факсимиле якобы собственноручного письма — «завещания» Хабарова. Создание маски повествователя, наделённого, помимо вымышленной биографии, ещё и портретом, завещанием и образцом почерка, довершало профанированную достоверность рассказчика, доводя её до абсурда.
По признанию самого Хабарова, к идее усовершенствования русской азбуки его подтолкнуло знакомство с рукописью профессора А. А. Барсова, автора «Русской грамматики». Тот в своё время предлагал исключить на конце слов, а букву во всех случаях заменять на . Также сочинение Хабарова могло быть вдохновлено статьей Д. И. Языкова, который предлагал свой проект реформы русского алфавита и идеи которого частично пересекались с идеями Яковлева.
Развивая идеи Барсова, автор предлагал исключить из азбуки 8 букв, а именно: (десятеричное) — во всех случаях предполагалось заменять на ; — заменялось сочетаниями или , например: (ер) — на конце слов полностью отменялся, а в середине слова предлагалось три варианта замены на выбор: через запятую, дефис или штрих, например: (ерь) — заменялся знаком циркумфлекса (см. ниже); (ять) — во всех случаях заменялось на ценой некоторого роста омонимии: → (оборотное) — аналогично , заменялось на ; более того, автор рукописи последовательно реализовывал это предложение в своей письменной практике: , а неоднозначности разрешались с помощью : → ; (фита) — во всех случаях заменялась на , например: (ижица) — на момент публикации сочинения уже почти вышла из употребления и её предлагалось упразднить полностью.
В итоге предложенный автором алфавит состоял из 27 букв взамен 35 и имел следующий вид:
В таблице ниже приведены соответствия между буквами русского дореформенного алфавита и «усовершенствованной» азбуки Хабарова:
Русский дореформенный алфавит А Б В Г Д Е Ѣ Э Ж З И І Ѵ К Л М Н О П Р С Т У Ф Ѳ Х Ц Ч Ш Ы Ю Я Азбука Хабарова A Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф X Ц Ч Ш Ы Ю Я
В дополнение к основному алфавиту вводились диакритические знаки: две точки сверху — факультативно ставились только над взамен , собственно как буква ; кратка — ставилась только над гласной и использовалась для замены сочетания «гласный + й», например: Таким образом, предполагалось читать именно как /ij/, а не как /j/; циркумфлекс — ставился только над согласной как замена мягкому знаку, например: