Новая цинская история (New Qing History, ) — направление в историографии Китая, возникшее в 1980-х и 90-х годах среди американских синологов. Его основной тезис заключается в том, что понятие «Китай» не было однозначным и неизменным, но претерпевало значительное переосмысление в эпоху маньчжурской империи Цин, которая с одной стороны использовала китайские конфуцианские институты для своей легитимации, с другой же в основе своей сохраняла центральноазиатские характеристики в модели управления.
«Новая цинская история» подчёркивает важность изучения источников на маньчжурском языке, оспаривает концепцию о «китаизации варваров» в истории Китая и рассматривает Цин как типичную для своего времени завоевательскую империю, вроде Османской или Могольской. В западном китаеведении её основные идеи стали мейнстримом, однако в КНР они вызывают критику из-за несоответствия её официальным политическим доктринам.
Основные взгляды
Важность маньчжурских источников В 1980-е годы ряд американских синологов обратились к документам на маньчжурском языке, которым учёные XX века уделяли мало внимания. Историки и были в числе тех, кто стремился опровергнуть идею о вторичности маньчжурских документов — до этого их считали совпадающими по содержанию с версиями на классическом китайском языке.
Они обнаружили, что китайские переводы маньчжурских документов могли ошибаться, цензурировать чувствительную информацию или удалять детали, считавшиеся на тот момент маловажными. Маньчжурский использовался как тайный язык для военной коммуникации и переписки внутри императорской семьи, некоторые документы содержали вкладку «указано не переводить» (). Значительная часть официальных документов Маньчжурской империи составлялась только на маньчжурском даже в XIX веке. До императора Сяньфына (1851-61) все цинские документы, касающиеся отношений с Россией, писались только на маньчжурском. Маньчжурские архивы меньше подвергались грабежам и чисткам, из-за чего часто оказываются полнее китайских. До сих пор сотни тысяч маньчжурских документов в архивах Китая, Тайваня, Японии, Монголии, России, Германии и США остаются некаталогизированными.
Маньчжурский язык до XIX века включительно активно изучался европейцами. Иезуиты XVII—XVIII веков переводили придворную литературу с маньчжурского и европейские научные труды на него; преимущественно по-маньчжурски они общались с императорами. На маньчжурском велась дипломатическая переписка империи Цин — в частности, с Российской империей при помощи иезуитов. Важные шаманские ритуалы императорского двора проводились на маньчжурском и скрывались от китайских подданных, но привлекали внимание иезуитов. Их религиозный интерес, а также попытки протестантских миссионеров обратить знамённых маньчжуров в христианство привели к тому, что в 1805 году император Цзяцин запретил преподавать маньчжурский язык иностранцам (запрет этот был ими проигнорирован).
Критика концепции «китаизации варваров»
Империя Цин была основана династией, происходившей из маньчжуров — тунгусского народа, родственного эвенкам и нанайцам. Помимо территорий бывшей империи Мин, маньчжурская династия контролировала обширные земли на западе и севере, включая Тибет, Монголию и Синьцзян. В официальной китайской историографии принято считать, что все 56 официально признанных в стране этнических групп принадлежат к «китайской нации»; правящие династии, происходившие из этнических меньшинств, считаются не внешними колонизаторами, а «китаизировавшимися» народами, которые восприняли китайские обычаи и институты. В более умеренном изложении китайско-американского историка , «империя Цин была самой успешной из династий-завоевателей в китайской истории, и ключом к её успеху была систематическая политика китаизации, предпринятая маньчжурскими правителями». Под «китаизацией» Хэ подразумевает сохранение прежних минских инситутов; поддержку ортодоксального сунского неоконфуцианства как основной идеологии; участие императоров в культе Конфуция в Пекине и на его родине в Цюйфу; принятие «китайской» идентичности при лишь формальном культивировании «маньчжурского нативизма».
, критикуя Хэ Бинди, пишет, что настоящим ключом к успеху Цин была «её способность наладить культурные связи с неханьскими народами Внутренней Азии, разграничивать управление этими неханьскими регионами с одной стороны и провинциями бывшей Мин с другой». Маньчжурские императоры умело манипулировали образом своей власти, поэтому в документах на классическом китайском представляли себя конфуцианскими монархами, из-за чего западные историки XX века, пренебрегавшие документами на других языках, преувеличивали степень их китаизированности. Маньчжурский император позиционировал себя «сыном Неба» для своих конфуцианских подданных, но это не было признаком ассимиляции: точно так же он представал богдыханом перед монголами и царём-манджушри перед тибетцами.
Маньчжуры не пытались ассимилироваться и «китаизироваться», но стремились сохранить свою идентичность и распространить свою культуру. При маньчжурах появилась концепция о пяти основных народах, населяющих империю, границы между которыми не только не размывались, но намеренно делались более чёткими. Маньчжурские императоры подчёркивали важность сохранения маньчжурского языка и образа жизни — «старинного пути» ( фэ доро), связанного с наездничеством и стрельбой из лука, и противопоставлявшегося «китайскому пути» праздности и пьянства. При Цин были стандартизированы маньчжурский язык и орфография, тунгусские народы северо-востока (дауры, эвенки, орочоны) переселялись в гарнизоны и маньчжуризировались. Проводилась политика языкового пуризма — заимствованные китайские термины заменялись на маньчжурские эквиваленты: например, букдари «донесение, записка» использовалось вместо раннего чжэцзы (от ); гэмунь хэчэнь «столица» вместо гин хэчэнь (от ); чжургань «учреждение, ямынь» вместо ямунь (от ). Антиманьчжурские восстания, вроде тайпинского, в своей риторике явно противопоставляли «цивилизованные китайские» и «варварские маньчжурские» традиции, указывали, что маньчжуры заставляли китайцев носить маньчжурские одежды и причёски, «загрязняли варварскими выражениями китайскую речь».
Маньчжурские и в целом центральноазиатские институты не заменялись конфуцианскими, но подчиняли их: элита империи Цин состояла из наследственных «знамённых» дворян (по происхождению маньчжуров, монголов или «застенных» китайцев), в подчинённом к ней положении находились чиновники, отбиравшиеся на экзаменах, а также дворцовые евнухи, доминировавшие в управлении прошлых империй. Даже в середине XIX века знамённая аристократия играла роль при принятии решений — по мнению синолога Джеймса Полачека, Опиумные войны стали результатом разногласий между маньчжурско-монгольской фракцией, настроенной на реформы, и авантюристского южнокитайского чиновничества, желавшего мобилизовать население для войны с британцами.
В терминах «Новой цинской истории», маньчжуры претерпевали не китаизацию или ассимиляцию, а аккультурацию. Войско Восьми знамён стало институтом, определяющим и консервирующим маньчжурскую идентичность, несмотря на постепенную утрату городскими маньчжурами своего языка и традиционных военных навыков. Историк пишет, что слияние маньчжурской и знамённой идентичностей означало не растворение маньчжуров, а скорее растворение других народов войска Восьми знамён и ассимиляцию их в маньчжуров.
Переосмысление понятия «Китай»
«Новая цинская история» разделяет понятия «империя Цин» и «Китай», которые ранее воспринимались как взаимозаменимые. Для маньчжуров «Китай» в смысле территории конфуцианской культуры (восемнадцати «собственно китайских» провинций) был хоть и важнейшей, но лишь одной из многих частей империи. Пограничные регионы долго не были инкорпорированы в систему провинций, а управлялись напрямую аристократией: так, Синьцзян стал провинцией лишь в 1884 году, а в Маньчжурии лишь в 1907 были учреждены провинции Гирин, Фынтянь (ныне Ляонин) и Хэйлунцзян; в Монголии, Тибете и Цинхае провинций при маньчжурах не было создано вообще.
С другой стороны, «Китай» как термин, «Срединное государство» ( чжунго / дулимбай гурунь), был переосмыслен маньчжурами: если раньше он включал в себя лишь «собственно китайские» земли (или даже у́же, лишь Центральнокитайскую равнину), то при маньчжурах им стали называть всю многонациональную империю Цин, включая Маньчжурию, Монголию, Тибет и Синьцзян. В Нерчинском договоре цинские власти обязуются поставить стелу с надписью по-латински, по-русски и «по-китайски» (Sinicum idioma / дулимбай гуруни битхэ) — на возведённом в 1690 году монументе с одной стороны были надписи на латинском и русском, с другой — на классическом китайском, маньчжурском и монгольском.
Таким образом, в представлении «Новой цинской истории», маньчжурская империя Цин была больше похожа на другие континентальные империи, вроде Османской, Могольской или Российской, нежели чем на существовавшие до неё китайские империи. Цин уместнее было бы считать наследницей периферийных государств X—XIV веков, совмещавших центрально- и восточноазиатские традиции: Монгольской, Тангутской, Киданьской и т. д. Сами маньчжурские правители связывали себя с чжурчженьской империей Кинь («Золотая», айсинь по-маньчжурски — цинский правящий дом носил фамилию Айсинь Гиоро). От предшествующих некитайских империй сохранилась традиция иметь две столицы: зимнюю в Пекине и летнюю за Великой стеной, на месте бывшей чжурчженьской столицы, в окрестностях которой маньчжурские императоры устраивали ежегодную охоту со своими центральноазиатскими союзниками.
Переосмысление «Китая» при маньчжурах сыграло огромную роль для пост-имперского Китая. С одной стороны, некоторые ранние китайские националисты, вроде Чжан Бинлиня, подобно современным сторонникам «Новой цинской истории», отвергали концепцию «китаизации варваров», однако по совсем другим причинам — с их точки зрения маньчжурская династия просто не была легитимной и не могла представлять собой «Китай». Их риторика была схожа с риторикой тайпинов: для них маньчжуры были угнетателями, подавлявшими «естественное» развитие Китая и не сумевшими защитить его от стран Запада. Другая группа националистов — включая, например, Сунь Ятсена — на рубеже XIX—XX веков сформулировала идею о «пяти этнических группах», составляющих «китайскую нацию» — в которую по их мнению органично абсорбировались маньчжуры, восприняв конфуцианские обычаи и способы управления.
После падения империи Цин маньчжуры, на фоне анти-маньчжурских настроений части китайских националистов, попытались переопределить себя как «знамённый народ» (), официально открыв тем самым путь в «маньчжуры» для представителей других этносов, связанных или происходящих из знамённых войск или их слуг. «Знамённый народ» как термин не прижился, но современные «маньчжуры» КНР по большому счёту ему соответствуют — то есть далеко не все из них являются потомками этнических маньчжуров XVII—XVIII веков.
Критика Хэ Бинди в своей ответной статье на критику Эвелин Равски отстаивает свой тезис о китаизации маньчжуров. Он пишет, что к ней подталкивали кризисы, с которыми встречалась империя Цин. Например, по словам Хэ, «близорукая» политика императора Канси по закрытию Маньчжурии в 1688 году («Ивовый палисад») привела к вакууму власти на её территории, чем «воспользовалась царская России для отторжения 350,000 кв. миль территории к северу от Амура и Востоку от Уссури», после чего империи Цин пришлось спешно открыть Маньчжурию для мигрантов. В поддержку идей «китаизации» маньчжурской элиты Хэ приводит тот факт, что китайское чиновничество поддержало маньчжурский императорский дом во время Тайпинского восстания, организованного ханьцами (точнее, парахристианским движением, зародившимся среди хакка). Хэ Бинди пишет: «С углублением национальных кризисов, маньчжуры и ханьцы всё больше разделяли общую идентичность, становились „китайцами“, в одной лодке старавшимися пересечь бурные воды усиливающегося империализма».