О демоне Сократа (, ) — диалог Плутарха, входящий в «Моралии». Диалог по форме представляет собой беседу, происходящую в Афинах вскоре после освобождения Фив в 379 г. до н. э. Непосредственных участников двое: фиванец Кафисий, участник заговора против спартанских ставленников Архия и Леонтида, и афинянин Архидам, который просит Кафисия рассказать как о самих событиях, приведших к освобождению Фив, так и о разговорах, которые вели между собой заговорщики по ходу реализации своего плана. По просьбе Архидама повествование о событиях регулярно прерывается пространными обсуждениями философских и духовных тем. Наиболее примечательный пример, давший название трактату, приходится на кульминационный момент: заговорщики в напряжении ожидают известия о начале действий и вовлекаются в оживлённый спор о божественном знамении (даймонии) Сократа.

Центральная тема трактата — проявление человеческой добродетели (арете) в её напряжённом взаимодействии со случаем и божественным промыслом. Историческая часть демонстрирует, как решимость и нравственная стойкость патриотов, сплотившихся вокруг Харона и Пелопида, преодолевают неопределённость и двусмысленность предзнаменований. Успех заговора, несмотря на драматические эпизоды малодушия Гиппосфенида и вызова Харона к тирану Архию, изображается не как прямое вмешательство божества, а как закономерный результат человеческого мужества и разумного расчёта. Знамения и оракулы выступают здесь лишь знаками, требующими правильного истолкования сообразно природе воспринимающего. Особое место в повествовании занимает фигура Эпаминонда, чьё поведение иллюстрирует влияние философского воспитания. Он поддерживает освободительное движение, но отказывается лично участвовать в ночном убийстве сограждан без суда, руководствуясь принципом недопустимости внесудебной расправы и стремлением сохранить моральную чистоту для будущей политической деятельности. Его отказ от денежного дара италийских пифагорейцев за попечение над старцем Лисидом служит наглядным упражнением в справедливости и самообладании. В отличие от врождённой бесстрастности Сократа, добродетель Эпаминонда предстаёт результатом осознанной привычки и длительной нравственной работы.

Философская часть диалога посвящена истолкованию даймония Сократа. Одна из позиций, высказанная Галаксидором, сводит знак Сократа к разновидности искусственной мантики — внешним знамениям вроде чихания или голосов птиц, — отрицая его исключительность. Противоположная точка зрения, развиваемая Симмием и пифагорейцем Феанором при опоре на миф о Тимархе, возводит даймоний к прямому воздействию ума (нуса) высшего существа. Согласно этой концепции, человек состоит из трёх начал: ума, души и тела. Та часть ума, что не смешивается с плотью и страстями, пребывает вне человека и является его истинным демоном. Даймоний Сократа трактуется как восприятие этим чистым умом мыслей демона, возможное лишь для души, достигшей совершенного покоя и бесстрастия. В речи Феанора демоны также описываются как освобождённые от перерождений души, которые оказывают помощь наиболее близким к спасению людям, тогда как боги лишь в исключительных случаях вмешиваются в человеческие дела. Миф о херонейце Тимархе, вставленный в беседу, воспроизводит схему платоновского мифа о загробных странствиях. Душа Тимарха, отделившись от тела в пещере Трофония, созерцает космический порядок и получает разъяснение о природе демонов. Описанная там демонология объединяет представления о Луне как обители чистых душ, пифагорейское учение о переселении душ и стоическое деление мантики на искусственную и естественную.

Вопрос о единстве двух частей трактата решается в современной науке через признание их общей проблематики — соотношения созерцательной и деятельной жизни, божественного руководства и человеческой инициативы. Несмотря на внешнюю разнородность исторического обрамления и философского ядра, оба пласта объединены фигурами Сократа и Эпаминонда как образцов добродетели, а также сквозным мотивом истолкования знаков и внутреннего голоса.

При создании диалога Плутарх опирался на сочинения Ксенофонта, Эфора Кимского, пифагорейскую традицию и, вероятно, утраченные произведения Симмия, при этом ряд персонажей и эпизодов носят следы художественного вымысла, подчинённого задачам прославления родной Беотии и демонстрации практической ценности философии.

Композиция Основное действие трактата охватывает период от раннего утра до вечера дня, завершившегося освобождением Фив. По выражению немецкого филолога-классика диалог представляет собой «своеобразное смешение исторической новеллы и философского диалога». В нём писатель не только соединяет два важнейших для себя предмета — патриотизм и интерес к философии, — но и показывает на их примере природу и значение человеческой добродетели (ἀρετή, арете), особенно в её взаимодействии со случаем (τύχη, тюхе). Сам Плутарх указывает на это в первой главе, где Архидам просит Кафисия рассказать о случившемся и о состоявшихся беседах, поскольку, в отличие от умов более косных, он хочет уподобиться зрителю, который восхищается добродетелью во всех её проявлениях. Эта тема проходит через весь трактат: заговорщики то ищут знамение, которое придало бы им мужества или понимания относительно исхода их замысла, то обсуждают его, но продолжают своё дело, несмотря на неопределённость и двусмысленность предзнаменований. В этом, согласно Плутарху, и проявляется арете. Успешное завершение заговора, особенно в обстановке опасности и неясности, служит доказательством действенности и силы арете.

Общепризнанно, что трактат «О демоне Сократа» вдохновлён платоновским «Федоном». Параллель с «Федоном» видна и в интересе автора к божественному знамению Сократа. Подобно тому, как в «Федоне» вступительная беседа содержит обещание Федона рассказать Эхекрату о последних часах Сократа и произнесённых при том речах, Плутарх начинает свой диалог предварительным разговором, в котором Кафисий, младший брат Эпаминонда, тогда фиванский посол в Афинах, обещает Архидаму и другим афинским друзьям рассказать об освобождении Фив от владычества про-спартанских и о речах, произнесённых по этому случаю. Как в платоновском «Федоне» философская беседа о бессмертии души обрамлена повествованием о предшествующих и последующих событиях (приход учеников в тюрьму и смерть учителя), так и у Плутарха основное философское рассуждение о даймонии Сократа включено в рассказ об освобождении Фив. В начале диалога ученики известного по диалогу «Федон» фиванского сократика Симмия застают своего учителя на ложе из-за больной ноги, подобно тому, как друзья Сократа застают его растирающим ноги после снятия оков.

Вильгельм Крист отводил исторической части роль обрамления, усматривая цель произведения в демонстрации божественного воздействия на судьбы людей, которое выразилось в успехе заговорщиков и наказании спартанцев; при этом связь двух частей признавалась несовершенной, особенно в сравнении с платоновским «Федоном». К достоинствам, способствовавшим оживлению повествования, исследователь относил включение в рассказ пифагорейца Феанора, прибывшего в Фивы для посещения могилы Лисида, учителя Эпаминонда. Кроме того, в середину философского разговора вставлен исторический эпизод о вмешательстве Гипосфенеида, который самовольной отправкой гонца, призывавшего изгнанников вернуться, едва не погубил весь заговор. Эта вставка, по мнению Криста, заслуживает особой похвалы: она позволяет не упускать из виду нить заговора и вновь привлечь внимание читателя к действию, благодаря чему становится ясно, что главная цель трактата, несмотря на его название, заключается не в затянутом рассуждении о даймонии Сократа, а в живом и напряжённом повествовании об освобождении Фив. Композиционным недостатком Крист считает использование косвенной речи, когда действующие лица не говорят непосредственно, а вводятся в речи Кафисия, пересказывающего ход событий афинским друзьям. Аналогичный приём был использован и в «Федоне».

Содержание

Вступление Во введении действие происходит в Афинах; фиванский посол Кафисий рассказывает афинянину Архидаму подробности восстания в Фивах в декабре 379 года до н. э. Архидам с самого начала задаёт тон: он хочет наблюдать в самих поступках отдельные черты добродетели в борьбе с судьбой и действия, вызванные разумом, соединённым с напряжением и страстью. В этой части противопоставлены два типа характера: лишённый философского образования , от природы склонный к благородным поступкам, и Евмолпид с Самидом, склонны ко злу из-за горячей и страстной природы. Эпаминонд же демонстрирует влияние воспитания: он поддерживает заговор, но не присоединяется к нему активно, руководствуясь разумными основаниями.

Первый крупный раздел посвящён оракулам, знамениям и прорицанию. Плутарх приводит два сообщения из демонической сферы: события, связанные с открытием гробницы Алкмены, и оракул, данный делосцам. Эти примеры должны показать, что существуют общепринятые способы общения божественного или демонического начала с людьми; сами оракулы не являются двусмысленными уловками, но имеют философский смысл и моральное содержание. Вслед за этим разворачивается дискуссия о прорицании. Галаксидор выражает презрение к разговорам о знамениях и снах, утверждая, что философия действует только разумом. Прорицатель Феокрит возражает, ссылаясь на даймоний Сократа. Полимнид замечает, что знак Сократа иногда считали чиханием, но сам он так не думает, поскольку Сократ слишком решительно полагался на знамения, что было бы странно, будь они чем-то столь же незначительным, как чихание. Галаксидор парирует, что прорицатель способен в малом знаке усмотреть великое, и малое знамение может иметь божественное происхождение. Вопрос, требовал ли даймоний Сократа истолкования, остаётся открытым; Галаксидор просит Симмия разрешить спор. Ответ Симмия заключается в том, что даймоний Сократа был не знаком, требующим прорицательского толкования, а голосом демона (δαίμων), который непосредственно направлял Сократа. Оракулы и прорицания не могут давать постоянного активного руководства, тогда как даймоний Сократа имел именно такую природу.

Характер Эпаминонда

Эпаминонд, называемый многими исследователями «беотийским Сократом», появляется в начале, в середине и в конце диалога. Вначале представлена нравственная дилемма персонажа: он отказывается участвовать в убийстве сограждан, поскольку не желает никого лишать жизни без суда. Прорицатель Феокрит противопоставляет его поведение поведению Харона, который без колебаний предоставил свой дом для возвращающихся из Афин изгнанников. Феокрит упрекает Эпаминонда в том, что, считая себя выше всех фиванцев благодаря образованию, он проявляет вялость и недостаток рвения (ἀμβλὺς καὶ ἀπρόθυμος). Кафисий, вымышленный брат Эпаминонда, защищает его, называя Феокрита чрезмерно пылким (προθυμότατος). Эпаминонд, не сумев убедить большинство, сопротивляется уговорам, отказываясь от действий, противных его природе и убеждениям. Он не желает без крайней необходимости убивать согражданина без суда (ἄκριτος), но готов сражаться вместе с теми, кто стремится освободить город без кровопролития и резни. Поскольку его не послушали, он просит лишь остаться чистым от крови, чтобы впоследствии иметь возможность принести пользу общему благу, не нарушая справедливости. Кафисий также высказывает опасение, что такие люди, как Евмолпид и Самид, обладающие вспыльчивым и горячим нравом, воспользуются ночью и не остановятся, пока не наполнят город убийствами.