Обвинение на Нюрнбергском процессе представляло свои доказательства и вызывало свидетелей в течение 73 дней: с момента открытия процесса 20 ноября 1945 года до 4 марта 1946 года. В своих выступлениях все четыре прокурора — представлявших США, СССР, Великобританию и Францию — пытались «придать смысл» только что закончившейся мировой войне. Массовое использование прокурорами «гангстерских метафор» при описании руководителей национал-социалистической Германии было следствием того, что «заговор нацистов» являлся основой позиции прокуратуры. В 1946—1948 годах позиция прокуроров была издана в рамках десятитомного сборника «Nazi conspiracy and aggression».
История
Начало суда
Последние приготовления. Штрайхер и Крупп Пока адвокаты и обвиняемые вырабатывали позицию защиты, прокуроры пытались объединить свои дела в единое целое. Прогресс с документальными доказательствами был медленным: когда Максвелл-Файф встретился с Джексоном 22 сентября, американцы выбрали для своей части документов, но тщательно изучили только 500 из них; только 700 документов вообще было переведено. 1 ноября американская группа ввела ночную смену для переводчиков, а через три дня наняла 40 дополнительных машинисток. Прибытие других групп — включая 168-ми британцев — ещё больше увеличило нагрузку на американские ресурсы: так советская делегация прибыла без своих переводчиков. Французская команда также заметно отставала от графика. К 27 октября, благодаря британской помощи и прибытию копировального аппарата из Франции, ситуация в целом улучшилась.
По указанию Трибунала шесть экземпляров всех документов должны были храниться в Информационном центре, созданном в начале ноября для обеспечения всех сторон доступом к доказательствам. Теперь ресурсы обвинения стали использоваться и адвокатами, что вызвало недовольство Джексона. 6 ноября был назначен новый генеральный секретарь трибунала: им стал бригадный генерал Вилльям Митчелл (Brig. Gen. William L. Mitchell). 7 ноября было согласовано разделение зон ответственности каждой из групп, инициированное Максвелл-Файфом, называвшего процесс «бесконечной международной конференцией».
Размещение судей вызвало новые проблемы: в их домах не было ни кухонной посуды, ни воды и ни электричества. К 13 ноября наиболее острые бытовые проблемы удалось разрешить. Кроме того, после продолжительной переписки, дошедшей до уровня министра иностранных дел Великобритании, в Нюрнберг была организована еженедельную отправку трех ящиков с джином и виски. Перед первым заседанием в Нюрнберге коллегия судей утвердила меры безопасности для зала суда, установила процедуру передачи документов для адвокатов и согласовала правила фото- и видеосъемок в зале суда. Тогда же были созданы каналы для поиска свидетелей и их транспортировки в город. Кроме того, три врача осмотрели Штрайхера на предмет его вменяемости: 19 ноября медики сообщили, что 25 лет «изучения еврейского заговора» привели к формированию «невротической одержимости» у бывшего гауляйтера Франконии, но юридически он был вменяем.
Самой сложной проблемой для МВТ в тот период стал Густав Крупп: помощник американских судей сообщил, что обвиняемый находился «практически в коме», а 24 октября Джексон сообщил о том же Руденко. Трибунал направил медицинскую комиссию из британских, американских, французских и советских врачей для обследования Густава. Их отчет не смог ничего добавить к ранее имевшимся сведениям — любая попытка переместить Круппа-старшего ставила под угрозу его жизнь. 4 ноября адвокат Круппа Теодор Клефиш (Theodor Klefisch, 1877—1951) подал формальное ходатайство с просьбой приостановить разбирательство в отношении его клиента. Чтобы решить проблему, Джексон хотел просто добавить в обвинительное заключение имя Альфрида Круппа. Шоукросс не разделял мнение американцев о возможности «выхода на замену» Альфрида. Французские прокуроры полагали возможным судить Альфрида на «втором Нюрнбергском процессе». Трибунал был «шокирован» идеей «замены обвиняемого»: 17 ноября судьи отклонили предложение о добавлении Альфрида Круппа и отказались судить Густава заочно.
Ходатайства о переносе Датой, назначенной для открытия Нюрнбергского процесса, был вторник — 20 ноября. Однако 19 ноября французские и советские команды совместно обратились к МВТ с просьбой об отсрочке начала разбирательства: формальным основанием была «малярия», обнаруженная в Москве у Руденко и являвшаяся, по мнению его иностранных коллег, «заболеванием дипломатического характера». Французские прокуроры в частных беседах также признавали свою неготовность к процессу. Шоукросс решительно возражал против любой задержки, несмотря на неполную готовность как британских, так и американских пунктов; посол Великобритании в СССР призвал советское правительство настаивать на сохранении даты открытия, напоминая слова Сталина в Потсдаме о скорейшем начале дела. Под давлением со стороны коллег и видя неготовность судей к отсрочке, французская и советская прокурорские группы уступили.
19 ноября ходатайство подали и защитники: адвокаты утверждали, что — хотя международное сообщество и проявило некоторое желание объявить войну вне закона — оно не создало никакого действующего международного права по этому поводу. Полагая, что трибунал действует «ex post facto», адвокаты писали, что Устав противоречит основному правовому принципу «nulla poena sine lege» (никто не может быть наказан за поступок, не запрещённый законом), сформулированному криминологом Ансельмом Фейербахом ещё в начале XIX века. Через два дня трибунал отклонил ходатайство на том основании, что третья статья самого Устава исключает право обсуждать авторитет Трибунала: судьи использовали «порочный логический круг», в рамках которого протест против устава был отклонён на основании пункта из самого устава. Одновременно судьи разрешили использовать аргументы о «nulla poena sine lege» в ходе разбирательства.
9 ноября Джексон — в ожидании «атак» адвокатов — попросил британские, французские и советские прокуратуры составить строго секретные меморандумы с описанием военных преступлений их стран. В ответ Вышинский в Москве составил список «табуированных тем». Специальный список вопросов, обсуждение которых считалось недопустимым, был показан Джексону и другим прокурорам 11 марта 1946 года, но не передан в печатном виде: список «табу» включал в себя такие пункты как «отношения СССР к Версальскому миру», «советско-германский пакт о ненападении 1939 года и вопросы, имеющие к нему отношение», «посещение Риббентропом Москвы и переговоры в ноябре 1940 года в Берлине», а также — «советско-германский договор об обмене немецким населением Литвы, Латвии и Эстонии с Германией». Он также включал более общие внешнеполитические темы: «вопросы о Черноморских проливах и о предполагаемых территориальных претензиях СССР», «Балканский вопрос», и «советско-польские отношения» (в частности, проблемы «Западной Украины и Западной Белоруссии»); были также запрещены любые вопросы, «связанные с общественно-политическим строем» и «советскими прибалтийскими республиками». Ответственным за сохранность советских секретов стал прокурор Николай Зоря.
Первое заседание Перед началом первого заседания, из опасения попытки освобождения обвиняемых или уничтожения улик, в Нюрнберге были усилены меры защиты: 5 лёгких американских танков М24 «Чаффи» окружили задание, а в коридорах и на крыше были размещены дополнительные солдаты. Лишь полковник Эндрюс носил оружие непосредственно в зале суда — в обычные дни его подчинённые только имитировали свою вооружённость.
Утром 20 ноября судья Лоуренс открыл Нюрнбергский процесс своим кратким заявлением, в котором напомнили собравшимся о необходимости соблюдения порядка и правил приличия. В первый день зал суда был переполнен, атмосфера в зале многим напомнила «театральную премьеру»; некоторые зрители принесли с собой театральные бинокли. Окна зала были затянуты шторами, чтобы исключить попадание дневного света, мешавшего работе многочисленных камер. В помещении было установлено оборудование для проецирования фильмов. Помимо мест для представителей прессы, сидевших за прокурорами, в зале было весьма тесно; за исключением охранников, все участники надели наушники с синхронным переводом.
Как и в ходе последующих 403 сессий, в первый день ответчики вошли в зал группами по три-четыре человека. Некоторые обвиняемые были одеты в новые костюмы, заказанные им начальником тюрьмы «для респектабельности»; всем были возвращены ремни, шнурки и галстуки. В форме (без знаков различия) были Йодль, Кейтель и Геринг. Судья Лоуренс ударом своего молоточка ровно в 10 часов открыл первое заседание, полностью посвящённое формальности — публичному чтению сокращённой версии обвинительного заключения. Когда было зачитано обвинение в заговоре, Шахт разразился «резким презрительным смехом». Геринг весь день пытался привлечь к себе внимание, театрально жестикулируя и пытаясь взаимодействовать с аудиторией. После заседания судьи отправились на званый ужин в дом американских судей, в честь дня рождения судьи Паркера.
Второе заседание: Речь Джексона Во второй день судебного разбирательства обвиняемые должны были ответить на вопрос, признают ли они себя виновными. Защитникам, не имевшим возможности поговорить со своими клиентами с прошлого вечера, было дано 15 минут. Геринг первым встал у микрофона, держа в руке машинописную речь: при попытке зачитать её он был перебит Лоуренсом, указавшим, что сегодня от него требуется только ответ «виновен» или «не виновен». Никто из обвиняемых не признал своей вины; Гесс просто выкрикнул «Нет», что судья Лоуренс интерпретировал как заявление Гесса о собственной невиновности — вызвав смех в зале, Лоуренс призвал присутствовавших к порядку.
Роберт Джексон открыл оглашение версии обвинения своей речью, работу над которой он начал ещё весной. Склонный говорить быстро, Джексон прикрепил к первой из 38 страниц финального текста листок с надписью «медленно», подчеркнутой четыре раза. Его цель осталась неизменной: Джексон пытался связать подсудимых в организованную преступную группу, созданную для начала военной агрессии на сопредельные страны. Точнее, он пообещал, что обвинение продемонстрирует, что обвиняемые объединились для выполнения общего плана, который мог быть реализован только путем завоевательной войны. Отмечая, что обретение новых территорий само по себе не являлось преступлением, Джексон уточнял, что такое расширение государства могло быть достигнуто только мирными средствами. Прокурор также стремился показать, что методы, которые национал-социалисты использовали против своих противников внутри Германии, являлось «репетицией» для насилия по всей оккупированной Европе. Осветив основные вехи истории нацистской Германии, Джексон процитировал фразу Франка, о том, что «евреи — это раса, которую нужно уничтожить»; он также сослался на протокол Хоссбаха для доказательства намерений лидеров рейха использовать насилие.
Джексон обратил внимание на тот факт, что каждая страна, на которую напал вермахт, сначала получала заверения о мирных намерениях со стороны нацистских лидеров. «Цинизм» во внешней политике имел, по мнению Джексона, предсказуемые последствия — официально санкционированное массовое совершение военных преступлений. Прокурор процитировал и слова Розенберга о том, что одной из целей политики вывоза ресурсов и депортации населения во время войны было «обеспечить желаемое ослабление биологической силы» завоеванных народов.